Aspera mea

Вот и вышли, как это принято говорить, на финишную прямую выборы президента России. Гонка была не настоящей, как не настоящей выглядит и вся сегодняшняя мировая политика. Карнавал торжествует! Белое  сравняли с чёрным, и теперь всё вверх тормашками, а мы живём с Вами в настоящем королевстве кривых зеркал, же не замечая самой кривизны.

Только глубоко внутри тщетно тлеет пламя  - что же с тобой будет, моя Родина?!

Потерять Родину! Когда-то сотни тысяч русских, украинцев, белорусов, грузин, таджиков, алтайцев, узбеков, якутов, татар  полегли за то, чтобы отстоять Сталинград и вернуть Украину, а 1990-е демократы отдали её без боя. Разве это не предательство? Значит, мы приняли предательство и живём во лжи.

До безумия иногда ощущаю эту ложь.

Выборы.

Кто из этих кандидатов вам по душе? Есть среди них честный человек?  

Путин? – Не верю, потому что промышленность в руинах, потому что ЕГЭ погоняет толпами полуграмотных школьников – наших с вами сограждан, потому что правоохранительные органы переродились в бандюганов-полицаев, потому что миллиарды наших денег - в заграничных банках, потому что падают булавы и натовские про у наших границ, потому что поля застраиваются особняками, потому что вырубает лес и чурками вывозят в китай, а всё бумажное производство принадлежит заграничным хозяевам, потому что с экранов телевизоров на нас глазеет всеядная пошлость и безобразное вырождение…

Итак, Явлинский? Тот, что был в рядах первых демократов, что ратуют за либерализацию, тот что оперирует лозунгами, с помощью которых разрушили Советский Союз, тот, что в одной связке с кудриными и немцовыми, дискредитировавшими себя за эти годы и консультирующиеся  в американском посольстве…

Прохоров, позвольте, не тот ли, что говорит, что жить красиво не запретишь, что жирует за счёт скупленных за гроши бесценных советских промышленных активов, рассуждая об эффективности труда? Веет неприкрытым нацизмом от его облика. Я не с  ним. Но, может быть, Вы с ним? Может, Вы за хорошо прописанную программу, за средний класс, проедающий нефтяные деньги и  ничего не производящий?

Остался Зюганов. Самый большой плюс, который есть у него за плечами – это компартия – единственная настоящая партия, которая ещё осталась. Но что они там делали в Думе 20 лет?

Не знаю, как Вы, а я никому не верю.

Это Поворот в деревню. Дом уже, может быть, снесён. Там когда-то жил милый пёс. У калитки растёт яблоня-дикушка. И мимо всегда едут машины. Они всегда ехали, потому что  - он стоит на обочине шоссе.
А раньше на этом повороте сворачивал жигулёнок Аниного папы - дяди Володи, с которым я ходила на свой первый концерт ДДТ.


А это - дом Мамочки. Это был добрый человек, который очень много пил, особенно после того, когда негде стало работать. Сам Мамочка уже давно умер. Дом покосился, и его тоже, видимо, собираются снести. Рядом с домом была лавочка, на которой прохладными вечерами  - и почему прохладными?  - видно, так запомнилось - сидела  Мамочкина мать - старая женщина, которой уже давно нет в живых.
А у самого шоссе росла огромная берёза. Этим  летом её срубили.


НУ, а это одна из лесных дорог. Но она есть та, которой я редко хаживала. И запомнилась она мне тем летом, когда я впервые вернулась из Питера. Когда я ходила по лесным дорогам и напевала про себя песни с альбома "Чёрный пес Петербург", которой купила накануне отъезда на Московском вокзале.


А это  печка и моя бабушка. Больше всего мне вспоминается, когда смотрю на эту фотографию, как в возрасте 11-и или 12-и лет я долго-долго сидела перед открытой дверцой печи.  Это был октябрь.  Я смотрела на языки пламени и видела, как переливаются раскалённые древесные угли.
 А потом у меня сильно горело лицо, и когда мы шли с родителями за калиной,  мне казалось, что я больна.  И мы собирали в корзинку гроздья калины, такие же красные, как те раскалённые угли.
Мне вспоминается терпкий горьковатый вкус калинового варенья, которого я с тех пор ни разу не пробовала.


А это  - Саша, моя племянница, с которой мы прошли множество дорог, спели много песен. Особенно - Сплина.  "Сколько лет прошло, всё о том же... "


На этой фотографии - Тори. Мне запомнилась Сашина присказка детских лет: "Мэри - пери, Тори - мори...". Две собаки, с одной из которых были связаны годы моей юности.



И вот  - другой берег Оки. Он тоже из юности, а вслед за ним - крутой поворот - тот самый, по которому едет УАЗик. Здесь мы любили раскинуть свои телогрейки и сидеть, разговаривая о книгах, фильмах, песнях.  Я была очень внимательным слушателем.

Глубокая осень, деревья, асфальт и небо похожи на воду в графине: серое, приглушённое и спокойное наполняет всё вокруг. На мокрых тротуарах  в вечерней темноте зажигаются огни, похожие на тусклые лампы. Дома отражаются на мокром асфальте.

Вечерний воздух,  очень плотный, очень похожий на воздух осеннего Крыма, наполнен  влагой и шумом машин.

Кажется, что вот-вот отворится дверь. И я услышу, как  серпантином дней стелется дорога к Новому году.

Всякий раз, как иду вечером по улице, вспоминаются зимы, заполненные таким же тёплым и влажным воздухом. Эти те самые декабри, когда стрелки компаса теряют равновесие, юг и север кружатся в хороводе. Межсезонье без какой-либо определенности. Предметы и ощущения  расплывчаты. И в этой осенне-зимней карусели соединятся тёплые сапоги и демисезонное пальто. На мягком драпе оседает влага.

Дует тёплый ветер, деревья послушно качают в такт своими тёмными ветвями.

«Чуйская степь» на Яндекс.Фотках 

Мне хотелось бы, что бы передо мной вновь лежала Чужая Земля.

Вновь вдохнуть разреженный воздух Кош-Агача. Увидеть светло-голубые  горные хребты, отражение которых застыло в лужах.

Идти бы так себе вольно и беззаботно вдоль по улице ранним утром.  Прозрачный воздух. Ветер пробирается сквозь кофту. Разговаривать о том, что будет завтра, что будет послезавтра, что будет через пять минут и  - не знать, что будет!

Разговоры – простые и лёгкие, слова – легкие и быстрые, мысли – невесомые. Воздух, солнце, ветер, воздух, ветер…

Говорить о погранзаставах, о палатках, драйбэгах и спальниках, тёплых куртках, апельсиновом джеме, и протёртой клюкве. Разговаривать о казахской границе, о горных цепях, о перевалах и названиях рек, о часах пути, о привале, о воде…

Когда-то мне ещё откроется Чужая Земля.  Земля, заброшенная археологами, затканная, как мумия, пеленой слухов и обманных домыслов. 

 

Сложно различить оттенки чувств, когда все они похожи на неровный плещущийся океан в суповой тарелке. Когда не видно безбрежности – именно так, на коротком поводке, подбираются дни за днями. И ни строчки.
Ужасающий символ - суповая тарелка  на столе. Холодный остывший суп.   Всё, что осталось от океана.  Может, потому мой Укок – такой серый. Жёсткий индастриал, как выразился кто-то. Довольно метко – ведь на плоскогорье, между холмами, я мысленно уже забегала вперёд в поисках музыки для фильма.  И визуально мне представлялись пейзажи Укока, перемежающиеся с высотными зданиями. Стеклянными, прозрачными, сверкающими неоном. И тёмно-серое пятно Укока, прикрытое одеялами облаков, сквозь которые иногда прорывалось солнце. Заливая долины и делая облака осязаемыми и ребристыми, снимая с них пугающую пелену призрачности. Тогда Укок становился похожим на огромный сосуд, сообщающийся с океаном. Казалось, что сквозь прозрачное стекло стен где-то там плещутся волны и переливаются подводные течения.
Мой Укок напоминает предзимнюю пору, когда все краски приглушены. И лишь иногда радует глаз тёплый осенний денёк, в котором каждый луч солнца напересчёт, и так ярок, так высвечивает пространство, что то приобретает невозможную чёткость.
 
Простые вещи: столы, стулья, шкафы и невдимый воздух между ними. В какой-то очень короткий, но очень ясный момент, оглядывая всё вокруг, вспоминаешь «Немного солнца в холодной воде». Вспоминаешь почти безотносительно сюжета, только лишь одно название. И от того, что чувство, охватившее тебя, так тонко, пробегает по рукам легкая дрожь. Может быть, от лёгкого восторга открытия, которое делаешь в очередной раз, когда прекрасное проходит мимо, чуть касаясь тебя.  И ты вдруг ощущаешь глубокую, хоть и момолетную радость, от того, что не отмахнулся от этого незначительного открытия.
 
Мы ехали степью. Мой конь и я замыкали растянувшуюся вдоль плато цепочку всадников.  Передо мной маячили фигуры проводников.  Хуа-Хуа шёл шагом, а когда он убыстрял его, я натягивала повод. И картинка вновь замедлялась. Мир вокруг был похож на большой кинотеатр.  Далёкие залитые солнце вершины снежников слева скрывались за горизонтом, освобождая место степи и холмам. По иссушённой траве словно проведённая карандашом, вилась впередёт дорога.  А впреди  сгущалась дождеывая синева, прорывающаяся на солнечную сторону плоскогорья порывами ветра.  Где-то на границе теплого и холодного воздуха упали первые очень редкие капли дождя.  В этот момент наша вереница подошла к какому-то большому кургану, окружность которого была обложена большими валунами.  Сделав круг, дорога заструилась дальше, уводя нас всё ближе к приграничной полосе. Сквозь начинающийся дождь отклылись белые гребни гор по ту сторону колючей проволоки.  За горами  была Монголия.  И её далёкое эхо растворялась в межгорных долинах.   
Может быть, где-то там, среди гор, было слышно, как отдаётся падение капель. Как одна –единственная капля упала на иссушёную степь, и чуть всколыхнулась выцветшая от солнца трава.
Но если там, по ту сторону гор, в Монголии, царило спокойствие и тишина, то здесь, на плоской равнине Укока был ветер.  Он свистел в ушах и  срывал с головы капюшон. Начиналось неистовство.  Будто какой-то чистый бес забавляясь, плясал, притопывая ногами, и от размаха его рук в лицо били капли. И захваченные этим неистовством, мы понеслись вперед. Навствречу  этому дождю, всё дальше , к этому бесу, хохочещему и  танцующему где-то перед нами в степи. Свист в ушах напоминал звуки флейты и маленьких колокольчиков, которые перекликались у нас над головой. А огромный хохочуший бес раздвигал занавес гор. И перед нами представала необъятная Монголия.

1 сентября 2011 года. День уходит под завесу дождя.
Ранним утром сквозь колышущиеся занавески на кухню проникли уличные шумы. Это были не обычные аморфные шумы, они походили на нечто упорядоченное. Словно кто-то строил на улице ромбы и квадраты, вписывая из в стройные овалы. А потом раздалось: «Дважды два – четыре, дважды два – четыре…». В школьном дворе готовилась праздничная линейка. Эту песню я слышала много-много раз. Наверно, был только один год, когда в школе напротив изменили традицию и поставили что-то новое. Правда, вот что – в памяти не осталось, но осталось впечатление, что приехала проверка. И потому школьное руководство сразу же захотело продемонстрировать, в какой замечательной школе они работают и как разносторонне и творчески относятся к организации праздника Первого Сентября.
Сколько раз, помню, проходила по этому школьному двору мимо этой предпраздничной суеты. Оставляла её за спиной, гордая осознанием того, что я-то в этой дурацкой школе не учусь – моя школа чуть дальше. Там тоже линейка, там мой класс. И пусть мы не самые лучшие – хотя кто знает? – я считала, что мне есть чем гордиться. Впрочем, это наверное, было соперничество двух школ, ведь они нас, в свою очередь, тоже называли - «школа дураков». Что кривить душой, это отчасти было правдой: такого хулиганья, которое училось в нашей школе, можно было только поискать.
Изо всех первых сентября, не считая конечно, самого первого, больше всего запомнился мне переход в седьмой класс. Это был последний год в моей старой школе, но тогда я этого ещё не знала.
Приезжая из деревни, я привозила цветы. Обычно это были флоксы,. Они ехали в большой жестяной банке – как в вазе, потому что флоксы – очень нежные цветы и плохо переносят всякую транспортировку. Цветов должно было хватить на мою долю, и на долю Ирки. Так что в школу мы с ней шли с одинаковыми букетами.
В тот год на мне был красный шерстяной костюм с безрукавкой и новые, самые лучшие в мире, туфли-мокасины. Они были чёрные, спереди их украшала бахрома. Я чувствовала себя непринуждённо: так пробивался наружу мой индейский дух, которой гулял по лесным просторам целых три месяца, а в Москве вот только так и давал о себе знать. Но мокасины – и я не вру – были очень благородными. Это тоже сквозило из них, как обещание прекрасного из книжки со сказками. Они не были ни капли похожи на тот китайский ширпотреб, которым были наводнены в то время все вещевые рынки. А ведь именно они и служили тогда основным источником пополнения гардероба.
Итак, в руках у меня был букет, из-под безрукавки выглядывала белая блузка, а на голове - стрижка карэ – с которой я очень напоминала пажа при королевском дворе.
В то Первое Сентября в нашей школе сделали ремонт. Узнали мы это только когда поднялись внутрь. Стены на первом этаже выложили плитками. И на самом видном месте красовался осенний пейзаж. Символично, не правда ли?, неугасимое напоминание от Дне Знаний – Первом дне осени. И тогда - быть может, именно поэтому то Первое сентября так и запомнилось? – нас фотографировали. Как раз на фоне этого осеннего пейзажа.
На другой фотографии – запечатлены двое – моя лучшая подруга Ирка и я. Мы сидим на фоне светло-синего постановочного полотна. Она - в голубой джинсовой куртке, а ещё – на фото этого не видно, но я хорошо помню - на Ирке была чёрная плиссированная юбка, какие тогда носили почти все. И ещё – у неё были туфли на небольших каблуках, которые громко стучали, потому что Иркин папа сам ставил железные набойки.
Помню, что во всём Иркином облике чувствовалось стремление – быть взрослой. Во взгляде, наклоне головы. Иркины большие голубые глаза вглядываются в тебя, словно бы, она -неуловима, она знает много, она – прекрасна – что - чистая правда . Волосы обрамляют овал лица локонами короткого белокурого карэ. И, кажется – что это и есть олицетворение тинэйджера 90-х, кумиром которого были Queen и Горец.
Да, тогда первое прохладное дыхание осени донесло до меня отзвуки надвигающихся перемен. Ведь всё главное происходит как-то потихоньку, лишь потом, уже по факту, оглушая тебя оплеухой случившегося. Тогда-то, наверное, стали различимы контуры заканчивающегося детства, и тот другой, кто-то, с кем ты делил грусти и печали, уже отвернулся от этой прекрасной поры, и готовился в плавание по волнам юности…

Last This Day

Город разделён рекой, а река опоясана набережными. Летним вечером тротуары привели меня туда. Поворот за поворотом раскрывала планы Москва-река.  Сменяли друг друга здания складов и жилых домов. 

А река всё петляла и петляла. Опускались сумерки. Мимо проносились роллеры, ехали навстречу машины. Молча, как каменные изваяния, стояли рыбаки. Набережная была похожа на дорожку, на которой люди бегут в разные стороны, никак не задевая друг друга, не соприкасаясь друг с другом.

Где-то за следующим поворотом путь должен был закончиться (мне бы хотелось, чтоб он замер  чуть дальше, у недосягаемого Нагатинского затона, а потом легкой птицей вспорхнул на мост).

Но пока что он длился. И уже зажглись ярким светом фонари, но свет их, вспыхнув бенгальскими огнями, утонул  в сумерках. Словно кто-то открыл газировку, и шипящая пена выплеснулась наружу, но, смешавшись с воздухом, померкла, оставив лишь легкий аромат.   

Сочная зелёная трава у тротуаров. Зелёные заросли на другом берегу, где уже, по сути, нет набережной. Сквозь ветви деревьев, как старый склад металлолома, открывается из-за поворота ЗиЛ. И что-то есть в нём трогательное и серьёзное. Вот он – к которому спешат сотни людей через платформу по утрам, и вот он – утопающий в зелени, противостоящий и беспомощный перед стекляными офисными зданиями на другом берегу, грустно взирающий на равнодушные и вечно спешащие потоки заграничных машин на поворотах третьего транспортного кольца, слушающий резкие гудки поездов и белых экспрессов, летящих в аэропорт.

Что - то есть во всё этом очень хрупкое.

   

</lj-embed>
 </lj-embed>
 </lj-embed>
 </div>
 </div></div>



 </div>